Восемь вечера, нож, капуста. Скачет всадница на коне, в голове поселилось чувство, будто вдруг через час – конец. Восемь вечера. Ты не старый – просто много уже успел. Достаёшь из чехла гитару, чтобы спеть о своей тоске.
Звуки бережны и упруги, я сижу и в окно смотрю. Не любовница – так, подруга, подвернувшийся ржавый крюк. Только пусть ты когда-то спился, а меня проедает ржа – ты упрямо в меня вцепился. Я умею пока держать.
Эта серь, как всегда, растает, протечёт ручейком в ковыль, говорили, что вырастаю – а мне волком хотелось выть, сероватой мохнатой лапой разгребать для ночлега снег, быть кому-то свободным папой, приходящим всегда во сне.. Что за глупости, скажешь тоже, - отрываешь глаза от книг. И смеёшься – ты тоже прожит, только как-то уже привык.
Ты не то чтобы самый первый, но вполне для себя хорош.. А соседки – такие стервы, Боже, где ты таких берёшь? Молоко от унынья киснет, рост сознания – невелик, утешаюсь нелепой мыслью, что я в чём-то сильнее их, что я в чём-то добрее, что ли, что честнее не за глаза.. Только я – многолетний школьник в этих пошленьких «против-за», и уже онемели руки, и язык от острот шершав, ухожу на твои поруки, забывая напялить шарф. Ухожу, и не хлопну дверью – много чести для этих стен, я, конечно, во что-то верю, не умея бороться с тем, кто глаголы с плеча бросает, кто дерзит в опустелый мир. Заполняю весь пол весами, подтверждая столетний миф. Принцип ветрености доказан, теорема любви проста – если вдруг не сложился пазл, значит, кто-то из нас устал, значит, лучше лежать в кроватке, завернувшись в уютный быт. Снег прикинулся белой ватой, чтобы просто подольше быть, так, наверно, у всех бывает – не сумели, но повезло, текст закончился не словами, а расплывчатым «после слов», я сижу – табуретка, лампа, кружка плавится в кипятке, золотые свои таланты зажимаю в пустой руке. Завтра выйду, куплю на рынке чей-то старый гнилой портрет. Это даже не жизнь – обрывки, приспособленный ширпотреб.
Ты молчишь – разворочен, выжат; как художник, надел берет. Не всегда в этом мире выжить – значит просто не умереть. На поребрике старый голубь, как вахтёрша в платке надут. Ты ведь тоже хотел бы – в прорубь, если б верил, что не найдут.
Впрочем, знаешь, ведь глупость тоже, ты не мой, я пока – твоя, хоть под вечер мы и похожи на забывших про суть вояк, но и суть-то – не суть, по сути, так, доставшая маета, ну, давай перепилим прутья, не для вырваться – просто так. Ну, давай убежим, воскреснем, ты – пронырливей, я – живей, поменяем обивку кресел, чтоб об умерших не жалеть, чтоб по паркам ходить под ручку, распивать в кабаке коньяк.. Всё, конечно, не станет лучше или хуже – вообще никак. Ну, подумай, ведь ты не любишь, я – тем более, ну к чему забираться нам в эти глуби – не Герасимам, не Му-Му. Бесполезно же, сам ведь знаешь, превращать ничего в ничто, подожжённое вешать знамя на накренившийся флагшток, да и чёрт бы с ним, право дело, струны звучно напряжены. Вот ноябрь – без зла, без денег, это мы – ну смотри же, мы. Хочешь, верь и молись ночами, хочешь, просто учись не ныть, вот корабль к порту причалил и от города тянет нить. Тут хоть злой заливайся трелью, хоть тоскливо ему завой – всё равно я уже не верю, что сюда он приплыл за мной.
Помешаю бурду в кастрюле, успокоюсь – ведь мы вдвоём.
Под рукой твоей стонут струны. Девять вечера. Мы живём.

Какое привычное утро, Джинни, будильник-одежда-стол,
ты переживаешь всё это, ты пережила это - лет на сто.
Фоторамки-сюжеты-литры - всё мелькает, как мишура.
Это - твоё настоящее, Джинни, и завтра - твоё вчера.
Какое им, право, дело, что ты умерла?

Твой дом полюбил тебя, Джинни - он ждёт за мостом направо,
тебя сравнивают с джином с лимоном и тоником; в чём-то они правы,
они говорят, ты как осень, хрустящая белым инеем.
Холодная - словом, кожей, и даже своим именем,
они понимают, им кажется, и уже ничего не просят.
Только я знаю, Джинни, какой тёплой бывает осень.

Какой золотистой, ветреной, в бокале с вином багрянцем,
я помню тебя девочкой, бегущей и машущей ранцем,
у тебя очень длинные волосы и синенькие балетки.
Маленький рыжий ноябрь в конце лета.

Только тебя нет, Джинни, теперь - нету.

Где я был, Джинни, эти три года? В баре,
в кафе у моста, в жёлтом и тёплом карри,
в любимом твоём кофе с чуть-чуть корицы -
я, кажется, растворился.

Опять сигарета, ветер, и всё по кругу,
скажи, мы вообще были нужны друг другу?
Кажется, в голове что-то щёлкает и крутится, крутится, кру..
Ты опять стоишь, озябшая, на ветру,
и только эти весенние мальчики сплошь мелькают.
Но ты ведь не любишь, Джинни, ты - привыкаешь.

Отцвётший женьшень, кукушка в часах стихла.
Я просто дарил тебе день.
А ты привыкла.

Мне жаль, что я был поделен уже и роздан,
Послушай, родная, я знаю, прощать поздно..
Но ты ведь всегда могла так, как вообще-то неправильно.
Даже снотворное у тебя оказалось отравленным.

Сегодня такая погода, как будто у моря,
Ты помнишь, как ты училась нырять кролем?
Как я каждый раз забывал от тебя пароли..
Такая погода.. Давай, что ты просто уснула?

Да, кстати, твой синий шарф я оставлю на стуле.
Я хочу, чтоб ты просто знала – меня вернули,
Я теперь у себя в руках, а зачем – не знаю.
Мостовая, кофейня, балка над ней резная,
а ты мне никто - не сестра, не крестница, не жена..
Я держу твой шарф лазоревый, как дурак.
Джинни.. Может, тебя и звали не так?
Может, ты никогда здесь и не жила.

Это как по дну провести подолом, повернув наверх. Вот осталось.. сколько? Ещё полгода?.. Итого: сто лет. Я пишу назавтра прогноз погоды. По числу монет.
Извини, дождливо опять, и мокро – хоть сиди, хоть стой. Зазвенит звонок, на каминной полке закряхтит Толстой. Холодильник стонет нутром прогорклым: я пустой.
И шкаф пустой, и тумбочка, и диван.
Люди ездят в края без холода ради ванн,
Лечебных и грязевых.
Гитарист настроен, мастист и ко всем привык. Но, бывает, и лажанёт.
В моём городе нет ведущих и рулевых.
И руля у них тоже нет.
И бежать, и прыгать, сбиваясь с курса – ерунда. Я студент чужого второго курса. Я одна. Если я о чём-то ещё не в курсе, pardonne-moi.
Мои сны – не прошитые иллюстрации к городам. И они за шею, как кулончики, теребят, у меня лекарство есть – хочешь, я отдам. Ведь оно тебе нужнее сейчас, чем я. Города, которым поздно что-либо причинять – я любила их безнадёжнее, чем тебя.
В голове ледяные градинки катятся, падают через край:
Ты, дорогая, не слушай, не помни их, ты играй, тебе ведь на плечи ангел упавший сел,
И если там вдруг сомненья – им в глаз чесноку – пусть, так и быть, горят.
Ведь ты, дорогая, конечно же, лучше всех.
Хоть она и красивей. И нежнее, и, если начистоту,
доступней во много раз.

Ну и ладно, пускай приходят, коптят стекло, время действия чуда этого истекло, да осталось только – бум, три рывка, прихлоп. И за окнами – только ветер, под ним – трава, заблудиться, счастья искать во ржи, на опушке ведьма солнечность ворожит. И мне кажется, прекращая существовать, я опять начинаю жить.
А эти - пусть приходят, поверхности надломят собой, это уже не ваша система – сбой, прорвы южных ветров стенают наперебой. Ты ведь их не просишь вот так не дуть?..
Ну и ладно, пока, не мучайся, не скучай, принеси три атласных ленточки на причал, победи недуг.
И скажи им, пожалуйста, где здесь чай.

Если я не приду.

Пишу вам, други мои, о том, что творится в нашем царстве, хе-хе, государстве.
Творится то, что не пишется мне. По причинам. Я тут как бы живу - так, что всё проживается внутри и наружу не хочет. Да и нечему пока наружу-то.
Учусь(пытаюсь, точнее), хожу, езжу, бегаю, считаю денежку, готовлю, кушаю, делаю-делаю-делаю. В последнее время кругом много людей - людей прекрасных и своих. Я впервые за долгое время чувствую себя устаканившейся. Как будто, будучи брошенной в глубокий омут, долго и бестолково барахталась, а потом остановилась, огляделась, а там ничего так. Рыбки, водоросли, пузырьки-кораллы.. Про кораллы я писать не умею, и, если честно, совсем не хочется - выхода нет. (Вообще-то после заявлений типа "Всё, я пока писать не буду", я обычно начинала заниматься собственно противоположным, но это не факт.) Что удивительно, в этой кутерьме я отдыхаю. Отдыхаю от себя. Я, по правде, бываю утомительна)
Не то чтобы всё это - мой идеал устройства мира, но пока так, и пока всё, кажется, как надо. Так что вот.
И ещё. В Минск я, скорее всего, в этом году не попаду. Извиняйте все те, кто. Так сложилось по обстоятельствам и, если честно, в чём-то я рада. Я уже оторван, я другой, и я живу здесь. К этому привыкается, а возвращаться в последний раз мне было тяжело. Как натягивать на себя пальто, из которого вырос - вроде всё знакомо, и привычно, и должно радовать (оно и радует в какой-то мере, но..), а формат не тот. Как-то так.
Всех читаю, всех люблю. Осень, чувствую, будет заморочной, но полосатой. Как-нибудь выживется. Завтра будет.

Ваша Эль.

В голове – ни мысли, в пропущенных – ни звонка. В не пропущенных, впрочем, тоже. Не поётся – кажется, Бог устал, то ли судный день наконец настал, то ли просто час получать по роже. И лететь постскриптумом от пинка. Ни зимы, ни осени, ни звонка. Не нуждаясь в ком-то, курить до дрожи. Продаваться чёрту, но подороже.
Напиваться в хлам от своей тоски, приходить под утро, не помня адрес. И гореть, как будто по пьяни в ад влез, и мочить холодной водой виски. И сушить на ржавенькой батарее прелый воздух, волосы и носки, и, возможно, стать на чуть-чуть добрее, и не знать, как спится ему и рад ли, что порвал и выбросил все тиски.
Отделять прочитанные от прочих, кто не очень стар – отправлять на ринг. И смотреть, как сердце твоё горит, залеплять ожоги цветастым скотчем. И не врать, что видеть его не хочешь – просто меньше с кем-нибудь говорить. Выходить на улицу под зонтом. Налетать на мусорки и прохожих. Он тебя не хочет совсем, зато и она его не захочет тоже.
Променять всю сущность на безопасность, и прожить так долго, и жрать попкорн, отдаваться правильно и легко, забирать – величественно и властно. Пеленатый душный людской покой, одеяло, тумбочка, молоко. Кто вчера не падал – сегодня лидер. Так – пока из тебя не выйдет этот клин, зажатый его рукой.
Так – пока не разучишь роли, не разносишь туфли на каблуке. На ладони – список чужих паролей, не умею драться и плавать кролем, но могу прикинуться абы кем. Так – привольно, душно, спокойно, мёртво – крематорий курит кокос в углу. Только я к стеклу головой примёрзла и уже отклеиться не могу.
Только я примёрзла. Как жёлтый листик, как совок оброненный на песке. В чемодане хвост подоблезлый лисий, улетать из дома в леса и выси, только вот пока непонятно, с кем. Выпивать его – безнадёжно, горько, чёрный кофе в чашке оттенка беж. Ты сидишь с тузом, я, конечно, с тройкой, переходим новый речной рубеж.
Научусь писать, просыпаться, штопать, а вообще когда-нибудь стану злой. Я куплю на кухню крючок и штопор и смешную уточку на газон, и объезжу полконтинента стопом.
Я, возможно, даже наверно буду. Не сойду с состава, не выпью яд, назову любое увечье гудом, или как там правильно говорят. Только вы пишите немного чаще, обо мне, о ценниках, обо всём. Вы теперь Тургенев, а я – Басё, я легла у пристани на песок, и меня ветрами куда-то тащит. Разольют по треснувшим чашам эль, я засуну старый билет в «Шинель» и начну огрызком строчить ответы, и писать за точкой немых куплетов «До свиданья. Здравствуйте. Ваша Эль». Дождь на кожу – правильней, чем Шанель, то, что мной не сказано, кем-то спето.
Или спёрто, спрятано в волосах, в голове – простор, на столе – завалы, мне приятно вслушаться в голоса, что меня по имени называют. Мой расклад, вообще-то, не так уж плох – доплести две феньки, решить домашку, уйма лет на вычерпать свой улов. Пять минут на чёртову эту чашку.

Сижу в прострации на полу. Что-то ем. Кажется, съедобно.
Состояние напоминает поиски аудитории английского. В 2509 на доске написано "Мы в 3516", в 3516 сидит тётка, отправляющая всех к расписанию, на расписании написано "2509". Мы в цикле.

А я, как дурак, в двух циклах. В общественном и своём, собственном. Физическая апатия переходит в моральную, моральная - в физическую, давление и температура то ли повышенные, то ли пониженные, болит то ли голова, то ли спина, то ли ноги. Мозг вообще отказался выполнять функцию коробки и все мысли разбежались. Даже ветки за ними не качаются. Столько всего надо делать - я уже совершенно не помню, что именно и в каком порядке по времени и важности. Прихожу домой с давящей мыслей, что кучадел-кучадел, бежать-оформлять-учить-платить-попросить-и-хорошо-бы-ещё-чтоб-кофе, но в полной апатии сажусь и беру гитару, которая, впрочем, самой уже надоела.

И вот что самое - это же всё выносят. Смысл же у них у всех какой-то есть, или по-крайней мере просто засунутая куда-то между рёбрами программка, настроенная на действие по каким-то уставам.
Есть какой-то тайный отсек, куда они до самого конца запихивают вопрос "Нафига?", заменяя её твёрдой установкой "Надо". Сказали так. Так все делают.

А я барашек. У меня ничего нет. Я скольжу. Бьюсь головой, торможу, и дальше скольжу, бьюсь головой..

Но то, что было расширенно, нынче сжато,
Спрятано в уголке и закрыто тканью.
Я не нуждаюсь в троне и провожатых,
Я, как сигнал для пуска, тобой нажата,
Разве что, к сожалению, не летаю.

Я – как пятно на красочных кинокадрах,
Я растворяюсь – это не так уж страшно.
Входи, раздевайся, мы тебе очень рады,
Ты же пока пойми, мой кошмар вчерашний:
В этом стихе уже одна треть – неправда.

Впрочем, писать я всё-таки не умею,
Это как приступ астмы – язык немеет,
Хочется выбросить всё и проснуться завтра
Бодрым и злым, понятия не имея,
Что значит ждать. Под Битлз готовить завтрак,
Ставить букет японских чайных камелий.

Ты извини, что я задохнулась прошлым,
Что я была не той, и не этой стала.
Я понимаю, быть с ней гораздо проще,
Ждать на перроне, взглядом ловить составы,
Ты извини, я слишком тебя устала.
Я слишком часто сплиную ночью,
Я слишком редко письма ношу на почту.

Я стану тихим парком и полным залом,
Плед постелить и грузно на нём усесться.
Просто немного скорая опоздала,
Я оставляю справку у винных секций:
Девушка, не вдова. Отдаётся сердце.
Глупое и бу, но уже задаром.

Оконный проём тенями насквозь прострелен –
Странное, неземное почти убийство.
Хор в голове троится – пустые трели.
Если б я знала, что буду тебя любить, то
Бегала бы всю жизнь не в пример быстрее.

Я не умею петь, и меня не просят,
Я не умею ждать, а встречать – так вовсе.
Тут на окне сирень, на стене полоски.
Я отдаю тебя, оставаясь с частью,
И говорю, не выбросив папиросу:
Иди-ка ты к чёрту. Правда, иди. Будь счастлив.

Тёмная полоса, светлая полоса. Не прикасаться к скамейке – окрашено. Все наши дивные чудеса вдруг оказались тревогами вашими. Все наши песни – подержанный вздор, а разговоры – пустое ребячество, но восхожденье от самых низов, хоть бесполезно, но всё-таки начато.
Были мы с Ним, но теперь и Он ходит другими совсем дорогами. Я не придумал тебе имён, чтобы не стать совсем одиноким, но знаешь, игра-то совсем проста – выпил, упал, полежал немного. Люди считают теперь до ста, прежде чем с чем-то бросаться к Богу. Люди считают твой каждый шаг за проявление дури и дерзости, но ты умеешь пока дышать – что они могут с тобой поделать и даже меня принимать ли в счёт? Я не при чём, я вообще тут крайний. Просто бармен положил ещё две сигареты, одна отравлена. Правила новые, но итог в общем готов и давно известен. Я принимаюсь за новый торг – спор антиподов и соответствий. Я две колоды держу в руках, как молодой итальянец – талию, что тут, родная – привычный крах, чёрт бы побрал эту их Италию.
Хочешь, уедем – Тунис, Гоа, будет песок и закат карминный, хочешь, палатка в пустых горах, хочешь, побудешь теперь Мариной, или Еленой, или вообще Елизаветой – великой, царственной. Будем искать гастрит в лаваше и убивать его злыми лекарствами.
Ты говоришь: я боюсь, боюсь чёрных собак и полов. Наверное, я проиграю тебя в бою, но нападём мы, конечно, первыми. Срок истекает уже у прав, у ожиданья и нашей годности. Я, дорогая, тебя украл ночью глухой у своей же гордости, я тебя вычистил, обогрел, я причесал твои кудри льдистые, ты – эталон для любых богем, берег исчерчен когтями лисьими.
Меня в этом городе будто нет – я переклеен на фотографию. Тает последний апрельский снег, белыми тает большими жирафами. А у жирафов в глазах – тоска, в чайнике чай и в карманах пусто. Красная полоса, синяя полоса – мы переводим китайский на русский, мы переводим вконец латынь на бытовые свои ругательства. Девочка, здравствуй, давай на ты, я просто акт для тебя карательный. Камнями полоса, красками полоса – твёрдо и точно ступай по зебре. Тусклый мой взгляд, я вообще устал после того, как меня низвергли. Я просто вышел вчера во двор – дождь, полотенца, собаки, дети. Я тебя вывел морской водой между другим подреберьем и этим. Я тебя вывел – и что теперь, просто чурбан с безымянной куклой. Но у меня на груди – апрель, держит за шею ручонкой пухлой, хнычет, лукавит, болит, хамит – прямо живой ясноглазый сенсор. Но у меня на груди – гранит, между апрелем и глупым сердцем.
Что же, родная, ещё удар – ты не почувствуешь даже, лёгкий. Нынче на шее – цепной удав, хочется спать, и – немного – водки. Хочется выкрикнуть, разбросать все имена твои к главной матери, ты ведь умеешь, чтоб небеса в белый кулак как канат наматывать. Лён на столе, за окном – столбы, день в караванах закатов корчится. Ты ведь умеешь, ну, просто быть, ты ведь так держишь, что сдохнуть хочется. Тот, кто в объятьях твоих сгорит, тот разнесётся по ветру пеплом, только ты всё же потом спроси – станет ли пепел жалеть об этом.
Чёрная полоса, белая полоса, все, кто забыли про нас – те ваши. Тонкая лента в твоих волосах. Грубая ткань рукава тельняшки.

Закрыта книга, хожен сад прилежными четами. А то, что я тут написал - никто не прочитает

Это, знаете ли, как сесть и вдруг решить "А, какого чёрта!". И встать. И пойти.

В конце концов, привыкли, выжили – куда хотеть, чего хотеть? Слова глупы и буквы выжжены, как путь ребёнка в темноте, он всё идёт, рукой хватается за серый столб, за ясный взгляд чужой непризнанной красавицы, сидящей тут же на углях, смотрящей прямо, ждущей вечности.. Так я о чём? А ты о чём? Душа ворчит, болят конечности – я не убит, я огорчён, ведь мир давно уже придумали, уже испортили до нас, а нам осталось только дюны вить из дыма сизого – как раз для этих чудиков занятие: играй в лото, живи, как есть. И даже ночь – моё проклятие – уже не знает, где присесть.
А что они – они устроены и пролинеены насквозь, их не заманишь в море Троями и за кровать одним носком, и я бы тоже не мешал бы им, они незлые в общем, но своими тычут в небо швабрами, как будто небо – то окно. Они кричат, плюются, давятся, давай, прощай, мол, и дари, мы проверяли, типа, давеча – не все дороги водят в Рим, не вся молитва – утешение, любовь – не сладость, а ожог.. И ждут, когда на их прошение прекрасный спустится божок, тому подаст, того порадует, осветит, в общем, всех и вся.. А небо злобно сыплет градами и листья тряпками висят. А мне смешно – иду по дворику, зонтом машу, кручу пятой. В моих ушах не до – а дорики, спускаясь, гаснут чернотой, а фонари сверкают ваттами, я всё иду, я пью Нарзан. Я богу дал затычки ватные и две повязки на глаза. Я не хотел всё бросить в прошлое и им мешать, на них давить, но бог такой больной, поношенный и весь помятый был на вид.. Какое там ура глобальное, какое “счастья на весь мир”, таблетки целый день глотает, не успевая за детьми, а вы хотите.. Всё, закончили, он весь дрожит, он поседел.. А вы пока, сыны и дочери, побудьте сами по себе.
А это как? Ну что, привыкнете, возьмите меч, поставьте флаг. Ну, для начала, ярость вылейте и бросьте эту тьму зевак, идите в дом, помойте чашки там, и ложки тоже, и ножи. Бывайте любящими чаще и.. и вдруг получится прожить?
А чёрт.. Ну, пусть ему икается, ну пусть немного поворчит. На небе надпись проявляется “Не беспокоить без причин”. И что с того, что мне же хуже, картинка, в общем, не нова. Живут ежи, ужи и ужики, и даже я пока жива. А чтоб тоску мою умасливать, придётся всё же попотеть. Пишу портреты ваши красками и о себе – в мужском лице, на холода найдутся пряные ещё чаи и тёплый шарф. Я бестолковая, упрямая, но я привыкла не мешать. Привыкла тихо двигать пешками, смотреть на вытертый паркет, несмело мёрзнет побледневшая моя рука в моей руке. И динозавры вроде вымерли, и тем Помпеям не бывать, но солнце нам дорогу вымоет и закружится голова, и будем мы в сухой траве искать себе бессмертные года. Я выйду в поле льна и вереска о своём будущем гадать. Я выйду в поле. В небе луч возник и тёплым лбом ударил в бок. Какое солнце льётся – чёрт возьми, если не здесь, то где же бог?
Да, без него ещё попробуй-ка поверить в жизнь, а не во смерть...
А он сопит, уткнувшись в облако, и улыбается во сне.

В кухне пахнет вином и перцем,
За холмами шум электричек.
Моя жизнь от нуля до смерти –
Коробок разноцветных спичек.

Сизый дым оседает пеплом,
На рассвете кричим «Привет, Ра!».
Мы вдыхаем едва заметно,
Прикрывая огонь от ветра.

Мы идём по льду осторожно –
Тонок лёд, а счастье – тем паче.
Из кармана шипит тревожно:
Нас осталось на пару пачек,

Нас сломает одно движенье,
Неуклюжее, как признанье.
За солдатское пораженье
Лейтенант получает званье.

Вреден голос дурных напутствий,
Я не выросла, я подлеток,
Ты найдёшь меня на распутье –
В полотняной тоске под летом.

Терпкий вермут слегка пригублен,
На кровати шитьё и пяльцы.
Я свои искусала губы,
До костей обжигая пальцы.

Я дрожу в окруженьи кофты,
Мы потеряны в топи явок.
Мне не надо тебя – но вот ты,
Прицепился, как сто пиявок.

Иногда я бываю лгуньей,
Но по правилам, не со зла ведь.
Мне б родиться кенийской бегуньей,
Мне бы царством подводным править,

Но сценарий уже придуман,
Мне не выдан талант актрисы,
Слышен танец лесных ведуний
И рассвет занялся над пирсом.

В оловянных котлах кипеть нам
И не спать, что уже привычка.
На балконе дорожки пепла
И обломки сгоревших спичек.

Я не то чтобы снова раздавлен, я бодр и весел,
Куча глаз и ушей наблюдают за мной из кресел,
Я танцую для них, я нелепа, как детские беды.
Я танцую для них, хотя правильно было себе бы.
Я уже потеряла всю суть и отбила пятки,
Я в трамвае бесовском несусь под номером пятым.
Я не ем, чтоб питаться, а чтобы умасливать нервы,
Я-то знаю, что в ад я же тоже не выберусь первой.
Милый Бог мой пролил молоко на июль и икает,
Я не там, где хотел он, не там и совсем не такая.

И какое мне дело, вообще, до общественных мнений?
Я сажусь на полу в темноте, утыкаясь в колени.

Браслет из ракушек, юбка до самых пят,
Ступай осторожно – эхо разносит звук.
И я понимаю, хоть и слегка скрепя,
Что в поле один не выстоит против двух.
И я научилась даже собрать на стол,
Приветливо встретить всяких учёных лбов.
Я каждое солнце в тот же врезаюсь столб –
А то, понимаешь, выдумали столбов.
Зато я могу иголку найти во ржи,
Умею уже почти не терять ключи.
А вот не зависеть, прямо ходить и жить
Кому-то ещё придётся меня учить.

Старый консьерж свою просыпает вахту, тихо вокруг, как в облаке белой ваты, я пробредаю обликом полноватым, хоть и никто – но всё же сякая стать. Я по дороге в тёплые пялюсь окна, там, где на кухнях связки петрушки сохнут, там, где среди половников и весов нет той, кем я раньше тщетно пыталась стать.
Стайка собак, ночёвку устроив возле нашего дома, тихий услышит возглас – я омертвевшим пальцем держусь за воздух, то есть уже, практически, за азот. Она же поёт во сне, пролетая Припять, как в оболочке гелий, ведомый нитью, так невесома – ахает всякий критик, всю её сущность сразу приняв с азов.
Мы же, уже привыкшие к в нас наличью всех недостатков, красим свои обличья хной перетёртой и скорлупой яичной в рыжий над белым, всех благородней цвет, не забывая также и об акцентах. Мы собираем в жменьку свои проценты, правда, мы не толкуем уже про центы, зная прекрасно, мы – это мы, не те.
Мы не поём, но искренне припеваем, каждый аванс конечен и пропиваем, кот лицезрит трансляцию про пираний, томно мурлычет, щурит прозрачный глаз. Кто обожает лапать Венеру ночью, кто-то для благ людских вырывает почку, а для меня случайности этих строчек – самый надёжный, самый живой экстаз, хоть и не верный – я же совсем не профи; впрочем, для нас давно приготовлен профиль: кончатся сигареты – спасаться кофе, или, вконец на весь марафет забив, если не станет кофе – имбирным чаем. Выбор, в конце концов, навсегда случаен, нимфа глядит понятливо и печально и получает хор голосов за бис.
И, приподняв подол над ступнёй, выходит россыпью светлячков поблистать в народе, в мире всегда готовых влепить по морде или срываться с места, едва присев. Вечер ворчит волчонком за черной печью, волки меняют облики на овечьи, все мы созданья божьи – никто не вечен, только она, сдаётся, вечнее всех - дева сидит, окутанная туманом, дымом сигар, чуть сладким ночным дурманом, призвана с облаков прилетать, как манна, чувства будить, а бедствия – усыплять.
Улица спит поверхностью накалённой, вор побежал – не вор, а ещё ворёнок, дети застряли в туче своих продлёнок, тени в окне похожи на россыпь клякс. Я протопчу асфальт босоножкой мятой мимо дворов пустых до родных пенатов, я заедаю осень корой и мятой и закрываю форточку перед сном, но позволяя, впрочем, остаться щели – чтобы не прозябать в тишине в сочельник. С улицы слышен плач пожилых качелей и не понятный мне пожилых резон.
С ней же совсем не вяжутся эти вещи, все её комплименты точны и вещи, сланцевые глаза не дерут как клещи, но как отбойник бьют из глубин под дых. Мне далеко до этих высоких высей - прищур не светел мой и похож на лисий, жизненный тонус слишком уже зависим от положенья звёзд и простой воды. Я, просыпаясь, тапочки надеваю, мне уже даже кажется меж делами: жизнь втихомолку медленно подевалась, перетекая пальцами, как песок.
Я докурю ревниво огня осколок в баре, набитом ангелами и сором. Им, как и мне, ведь завидно, право слово, слышать её искрящийся голосок.

А можете мне тут ответить на вопрос?
На любой вопрос. Какой в голову придёт. А?

Вопрос писать не нужно =)

Вечер лапой скребётся над ухом,
Пахнет ветром и тмином в квартире.
Вот нашлась мне, ведунье, наука –
Стены в доме дырявы, как в тире.

Предаются чудной кошки думе,
Солнце морщит золотые морщинки.
Я в свободное время колдую
И мечтаю о печатной машинке,

Утешаю, кто любит и бредит,
Расстилаю дороги пологими.
Нет, я вовсе не выросла ведьмой –
У них слишком уж сложно с налогами.

Я, конечно же, чту эти правила,
Я прилежный такой вполне жилец.
А что взгляд мой и поступь отравлены –
У других и того похуже ведь.

И приходят ко мне по-разному –
Кто на радостях, кто от горестей,
За окном моим море разлито
Полноценно пустых полостей.

Мне приносят тоску всякую
И сердца – аккурат по осени,
Чтобы я их в сундук прятала
И лечила пиявкой и осами.

И вчера вот один – нервный уж,
Будто вдруг избежал виселиц,
То ли самой большой стервы муж,
То ли девой с души выселен.

Пошатнулся и сел на пол, а
Взгляд такой – только чёрт выдержит.
Забирай, говорит, что надобно,
Или местный палач вырежет.

Он ушёл. У него в памяти
Было только одно имя и
Хозяйка его, кажется,
Сердце вместе сдала с крыльями.

Все приливы чреваты отливами,
Вот два сердца - одни кратеры.
Я ращу их в горшке от лилии,
И их кровь на окошко капает.

Что мне ещё осталось – полночи дел,
Скучных, ненужных, которых к тому же нет.
Утром я спал, у меня в голове сидел
Старый, больной, семнадцатилетний дед.
Что ему надо? Как же, пойди, спроси –
Тут же газетой в глаз и под дых клюкой.
Это снаружи будто не хватит сил,
А в глубине Чак Норрис обрёл покой.
Что я пишу? Наверно, с ума сошёл
Или случайно просыпал в вино дурман.
Тенью на небе вьётся селенный шелк,
Дед набивает трубку и шьёт карман.
Кстати, заметьте – точка-то через раз,
Я как машинка-швей, колесо кручу.
Визг за окном – пригнали ещё камаз,
Мне привыкать к навалу его причуд.
Он, например, не любит ночами спать,
Видит не очень, но слышит точней, чем лань,
Помнит подъём империи и распад
И приглашает лиственниц ночевать.
Он неказист немного и понятых
Любит позвать средь ночи, когда не сыт.
Те из друзей, что знают его «на ты»,
Предпочитают прятать свои носы.

Я прихожу под утро и режу хлеб
Ровно на три молочных больших куска.
В кухне сопит семнадцатилетний дед –
Просто уже, наверно, успел устать.
Кот примостился прямо под правый бок,
Выгнать бы, но лениво руки поднять.
А в голове сел тысячелетний бог –
Так, ненадолго. Максимум на полдня.

Пока там идут войны и рушатся города, и люди прыгают на рельсы от безответных любовий, я тупо, неудержимо, отчаянно ХОЧУ ПЕРСИК.
Обычный такой волосатенький персик.
Что, много хочу, чтоли?
И почему-то именно такие, мимолётные и сильные, но довольно мелкие и вполне выполнимые в теории желания на практике у меня никогда не выполняются.
Вот что за нафиг.
Вот будет у меня персик, и я его вообще расхочу.
Я себя знаю.
Хнык.
Пошла йогурт лопать.

Я себе иногда напоминаю Титаник, шпыняющий по лесу с завязанными глазами и периодически натыкающийся на всякий очаровательнейший бред.
Число новых жизней зашкаливает за не могу, похоже, у меня в голове не тараканы, а кошки - целая орава визгливых не поддающихся логике кошек. Так что, наплевав на условности и ценности и их условность, я просто лягу-ка спать пораньше - скажем, не в шесть, а в полчетвёртого.
О, вы только оцените это самообладание и железную силу воли.
Вот просто любопытно, а как у вас с режимом, м? Особенно в отпуск-каникулы-выходные?
(тут кстати была гениальная на мой далеко заполуночный взгляд очепятка - опуск. спокойного сна =)

Учёные победили морщины
Мир победил меня

Ненавижу всё

Вопросы на грани фола, ни тени страха,
Сырость стены и скошенный центр масс.
Он – обречённый в грязной сырой рубахе,
Ты же – никто, идущая с ним на плаху
В толпе гримас.

Твой Ришелье, твой Шерлок и Фантомас,
Как глупо думать было, что приручён,
И ты, причём,
Им тоже была совсем не приручена,
И вспоминать,
Кто был там и для кого золотым плечом,
Лучше не начинать.

Морской пират и дерзкий глотатель шпаг,
Его ухмылки, нервный за дверью шаг
Приходят ночью и молча в тебя долбят.
Но ты совсем не любишь хоть что решать
И если они
Решают вместо тебя.
Ты там была другими не понята.
Ты не терпела имени Леонид –
И очень жаль, что звали его не так.

Ты открывала окна – чтобы во сне могла
Дышать и смыться, если он позовёт,
Шепнёт чуть слышно «Что же, bon soir, ma blanche»,
Побег, погоня, вырвались вы – и вот,
Любимый муж,
И дом, и калитка в сад,
И он, конечно, тоже того хотел.
И ты живёшь – ты счастлива, да к тому ж
Уже к зиме вы ждёте двоих детей,
Уже в два раза ярче твоя коса.

Но он не здесь – застрял, барахлом примят
И потрясён, и пуст, и безлик, как тень.
Он запивает рюмку ещё тремя
И спать ложится в самом начале дня –
Чтобы не так безвыходно длился день.
Живой эскиз,
Набросок ломким карандашом,
Уже дошёл
До ручек белых своих маркиз,
И хорошо
Бы, чтоб костюм был не так дешёв,
Не так противен экстренный порошок,
Его за шкирку ловко кидавший вниз.

А он бывает резок и даже груб,
Твою игру
Не понимает, нежных не знает слов
И не считает важным число потех
На чаше мнений чужих весов,
И он считает, что сам из игрушек тех,
Что ты терзаешь пару всего часов.

И ты приезжаешь к нему из своих Италий,
Забыв о такте, забив на большую гордость.
Тебя встречает в доме пустых уборных
И неказистых, пылью пропавших спален –
Предельно собран,
Бронежилет притален -
И сообщает, что, как это ни прискорбно,
Но на крючке ползучие не летают.

" ..вам не приходилось, гражданин, бывать когда-нибудь в лечебнице для душевнобольных?..
- Бывал, бывал, и не раз!"


В моей квартире была общага. Там толпилась куча народа и готовилась к зачёту по геометрии, я тырила у кого-то макароны и чай с мелиссой (фу, ну почему именно мелисса?), а ещё таскалась за школьной учительницей по истории и ныла, что мы с Михалычем хотим в Крым.
А потом моя соседка задала мне вопрос:

Сколько рёбер у ди-джея?

И минут 15 мы с ней решали, что ди-джей - термин вроде современный, так что эквивалентом латыни можно брать итальянский, и так как в итальянском "десять" пишется как "dieci", следовательно, у ди-джея десять рёбер.

И вот почему, ну почему только на утро мне пришло в голову, что это ведь обычные, человеческие рёбра, и ответ примерно 24 (ну, я надеюсь), и ди-джей - это, блин, ди-джей, а не абстрактное геометрическое тело с рёбрами и, упаси бог, вершинами.

В общем, это.. "Стремно, Мария" (с) Изюбрь

Это было бы странно и грустно, немного тревожно, но спокойно и равномерно, как течение, как фортепьяно и скрипка. Если бы я писала это. Если бы я оставалась, я бы оставалась одна. Это не стало бы трагедией, но комедией – тем более нет. Когда кто-то уходит, кто-то остаётся смотреть у окна, слушать, как гравий стучит под колёсами и мирный будильник за спиной.
Я бы стояла. Возле подоконника, белого и потрескавшегося, с какой-нибудь дурацкой бегонией, только если бегонии не розового цвета, конечно же. Я бы стояла, правда, может, курила, может, шёл бы дождь, только, пожалуйста, не заставляйте меня уезжать. Уезжать, приезжать, ставить запятые – вот уж увольте, я согласна ехать и даже ждать, и даже верить, если придётся. Я согласна потерять всё, кроме какой-нибудь веры, что ж, если так надо – ради бога, давайте мне эту веру, я буду держать.
Тут такие странные законы, странные взгляды, странный мир, нельзя сказать, что я просто ненавижу всё это, но мне странно. Право же, странно, я по-другому сказать не могу. Странно, как люди тут находятся. Я могу понять, что есть те, кто не боится высоты и те, кого высота боится, но как люди выносят всё это – нет.
Если бы я писала это – это было бы только прекрасно, поэтому я не пишу. Я не умею собирать и беречь, оставлять про запас и жестом фокусника доставать пиковые дамы из чулок. Я сплю с открытыми окнами – иначе задыхаюсь во сне, я сплю днём, потому что мне жалко ночи, я сплю, и во сне преподаватель заставляет меня рисовать карты Мордора и Лориена на доске.
На каждого, кто курит, найдётся кто-нибудь, чтобы рассказать о раке лёгких, на каждого игрока – свой шулер, я бы ткала лён, наверное, при каких-нибудь стечениях обстоятельств, я бы ткала лён, и кто-нибудь носил бы его.
В чём правда, дорогой мой – я действительно не знаю. Не хочу, что мне тоже свойственно. Иначе я бы написала её на обрывке календаря, запечатала бы и отправила в Северное, чтобы никто не нашёл. А если бы нашёл – там бы всё равно было бы столько недомолвок, свет мой, они бы ничего не поняли, и спали бы спокойно.
Почему я не могу?
Это что-то. Страх. Или страх перед чем-то. Знаешь, глупо, у меня пальцы дрожат так, что страшно подумать, как бы я писала на бумаге. У этого чего-то явно аллергия на пыль – мне хочется выбросить всю свою комнату. Чтобы остался только букет засохшего вереска. В виде исключения.
Это глупость. Вера. Надежда. Они же – банальность. Что-то другое. Иное. Стремление.
Вечное стремление. Ты ведь знаешь, где-то не здесь, возможно, там, но не здесь – точно. Не так. К этому прикасаешься так, вскользь – музыка, фрагмент фильма, краем глаза ухваченный ракурс. Одно мгновение, и уже оно заставляет тебя Стремиться и думать, что можно по-другому.
Оно шепчет тебе. Что нужно избавиться – от любого сомнения, от навязчивых мыслей и чужих мнений. Оно действительно презирает чужие мнения. Мнения это вообще мнимость, мнимость манит меня мимо, но это такая игра звуков, что я не берусь её развязать.
Это игра, мой дорогой. Не я её начала, не тебе её заканчивать. Но однажды, ночью, в нескольких днях от полнолуния я приму правила этой игры.
А ты?